Судьба (Любовь Синица) Часть2

В этом форуме выкладываем русскоязычные рассказы.
Forum rules
Общение только на русском языке!!!
Сообщения на других языках будут удаляться!!!
Post Reply
User avatar

Topic Author
medard
Интересующийся
Posts: 59
Joined: 20 Dec 2016, 00:45
Reputation: 42
Sex: -
Has thanked: 622 times
Been thanked: 71 times
Russia

Судьба (Любовь Синица) Часть2

Post: # 70248Unread post medard
02 Dec 2023, 09:42

Прошло несколько мучительно долгих часов, прежде чем она очнулась от наркоза, но тут начались другие проблемы, начались боли в несуществующих конечностях. Что только доктор не перепробовал, но боли не проходили, и девушка тяжело страдала.

Как-то, однажды, когда боли были особенно сильными, доктор на свой риск ввел прямо в нервы простое средство, и боль утихла. С этого времени пациентка пошла на поправку. Но началось другое. Осознав, что осталась без ног, Шура впала в глубокую депрессию, часами сидела, глядя в одну точку, отказывалась от пищи, от лечебных процедур. А как-то закатила страшную истерику, кричала, рвала волосы на голове, царапала себе лицо, искусала до крови себе руки. Доктор долго пытался уговаривать ее, но это ее еще больше распаляло, и потеряв над собой контроль доктор, довольно чувствительно ударил ее по одной, затем по другой щеке. Она тут же остепенилась, удивленно оглядываясь вокруг, точно проснулась.

В этот день по предписанию доктора ее вынесли в загороженный участок сада, где она дышала, наслаждаясь ароматами земли, слушала пенье птиц, подставляя лицо ласковым солнечным лучам.
- Ну, теперь ты видишь, что жить стоит? – спросил ее доктор.
Она как-то особенно грустно, взглянула на него, снова впадая в истерику, закричала:
- Зачем вы меня спасли? Кому я такая нужна? Зачем? Зачем? Дайте мне ответ. Зачем? Зачем и для чего вы спасли меня? Ненавижу! Поняли? Я вас ненавижу! Вы просто чудовище!

Доктор молчал, давая возможность ей разрядиться. А когда, она, обессиленная своим беснованием, умолкла, строго произнес: « Если еще хоть раз будешь паясничать, буду пороть! А жизнь прекрасна, и жить стоит в любом случае. Пройдет время, и ты сама убедишься в этом, не раз вспомнишь старого доктора с благодарностью».

Шура молча разглядывала свои искусанные до крови руки: «Может быть, он прав, зачем я так, за что его так, ведь он довольно пожилой человек. Должно быть стыдно мне, ведь он не виноват в моей беде, он только пытался спасти мне жизнь» С этих пор она дала себе слово просто жить, дышать, видеть, слышать, осязать. «Надо что-то начать делать, стать полезной людям, тогда и жить станет легче, появится охота жить, - решила бедная девушка.
С этого дня она перестала закатывать истерики. А, когда, как-то ей в руки попал журнал мод, то она долго, с интересом разглядывала нарисованные в нем эскизы одежды. После просмотра журнала сидела задумчивая, погруженная в себя, а к вечеру попросила цветные карандаши, бумагу, ножницы. Именно с этого момента у нее началась другая жизнь.
Она рисовала модели одежды, да так искусно, что пани Ядвига, однажды увидев ее работы, диву далась. У панов Страшевских имелась швейная мастерская, где уже многие годы ничего нового не изобреталось. Шили шаблонные платья, костюмы старых фасонов, а тут такая изобретательность, фантазия.

Пани Ядвига модели Шуры стала внедрять в производство, и вскоре в кругах потребителей заговорили о швейной мастерской Страшевских, и о пане Ядвиге, как о звезде-модельере.
Лично Шуре ничего не было нужно, ей была нужна работа, за работой она забывала о своем тяжком увечье. Ее раны заживали хоть медленно, но уверенно, и вскоре зажили полностью. Она даже выглядела похорошевшей, приободренной, казалось, смирилась со своей участью.
С доктором они стали настоящими друзьями. Он полюбил ее отцовской любовью, да по сути дела и являлся ей вторым отцом, ведь не будь его, в то самое тяжелое для нее время, ее жизнь бы давно оборвалась.

Прошел, самый трудный в жизни девушки год. Она полностью оправилась от столь тяжелой, как физической, так и душевной травмы. А чуткое отношение окружавших ее людей делало свое дело. Она действительно похорошела, возмужала, расцвела, как только можно расцвести при ее положении, находясь в каменном бункере, да еще без обеих ног. С пани Ядвигой у них появились общие интересы, а когда к балу у мэра города Шура сшила платье для пани Ядвиги, так, что скрыла все недостатки ее фигуры, подчеркнув ее лучшие качества, то вообще стали, чуть ли не подругами.

Ведь несмотря на то, что шла война, над головой рвались бомбы, но польская женщина всегда полна оптимизма. Так и здесь устраивались балы, это было одно название «бал». На самом деле люди жаждали общения, чтоб хоть на некоторое время забыть о страшном горе, постигшем их Родину. Полуголодные они все равно любили оживленную беседу, хорошую музыку, хотели быть хорошо и прилично одетыми, красивыми, хотели нравиться окружающим.

А Шурочка любила делать приятное, ей это доставляло удовольствие, уверенность в себе, например, для детишек служанки пани Ядвиги, приставленной для ухода за Шурой, она мастерила такие дивные одежки прямо из тряпья, что несказанно радовало их мать.
Пани Ядвига не была стяжательницей, не гонялась за славой, она против своей воли присваивала труды Шуры, не могла же она объявить всему миру, что у нее в доме живет русская радистка, которая и являлась автором этих моделей.

Шуре исполнилось восемнадцать лет, но она оставалась все ещё не целованной девчонкой. А ее молодое тело, вопреки всему, жаждало ласки, любви, горело по ногам непонятным для нее огнем. В нем бродила шальная кровь, проснулся зов продления рода. Если бы у Шуры была возможность видеться с молодыми людьми, наверное, она без раздумий отдала свою любовь одному из них. Ведь против природы не пойдешь. Все мы родились для любви, для счастья.

Прошло еще два длинных года, Шура полностью посвятила себя работе. Теперь уже именно она шила наряды паночкам из высшего общества.

Пани Ядвига стала желанной гостьей в каждом доме, в каждой семье, ей доверяли самые сокровенные тайны, благодаря стараниям Шуры.

Та же, изолированная от всего мира, не знала о том, что происходило на фронтах, не знала и того, что над ее головой, в со вкусом убранных, залах кружатся в вальсе прекрасные панночки в нарядах сшитых ее руками. Угнетало ее то, что она ничего не знала и не могла узнать о своих товарищах, что с ней вместе, в ту злополучную ночь, покинули самолет. Живы они, или их убили тогда, она не имела возможности узнать. Так уж жестокая судьба распорядилась, что она безногая, оказалась пленницей этого каменного мешка. Но на судьбу ей нечего было жаловаться, она должна была благодарить судьбу, что попала к добрым людям, которые спасли ей жизнь, да и в данное время выделили отдельную комнатушку, оборудовали удобной для нее мебелью, например, кровать была низкой, кресло тоже низенькое, удобное, мягкое, и она без посторонней помощи могла переваливать в них свое тело. Смастерили для нее четырехколесную каталку, которая фактически заменила ей ноги, ведь отталкиваясь руками, она передвигалась на ней по бункеру. Хоть это была простая тележка с четырьмя колесиками, на рессорах которой лежала доска, обшитая стеганым одеялом, но Шура была благодарна ее создателю, ведь она могла передвигаться, а это главное.

Вскоре Шуре пришлось пережить тяжкое горе утраты – умер, внезапно ушел из жизни, доктор. Она долго оплакивала его кончину, чувствуя себя еще более одинокой, ведь ушел из жизни хороший собеседник, умелый советчик. Она первое время совсем растерялась, не зная, что делать, но когда первая боль утраты улеглась, она стала работать еще с большим рвением, отдаваясь полностью работе. И так день за днем. Днем была занятость, хоть какое-то общение с людьми, а ночью, оставаясь наедине с собой в каменном мешке, выла загнанной волчицей, то забывшись тревожным сном, то проснувшись в непроглядной тьме, чувствуя себя совсем оторванной от мира.
В одну из таких ночей Шура долго не могла уснуть, все грезила о чем-то недосягаемо-прекрасном, а когда уснула, то оказалась в цветущем, весеннем саду. Сад благоухал, раздавалось дивное пение птиц, порхали бабочки, солнечные лучи так и скользили по цветущим деревьям, зеленой траве. Шура, молодая, красивая, здоровая весело смеясь, увертывалась от молодого стройного красавца, чуть ли не летала среди цветущих деревьев.
Он гонимый любовью, настиг ее, подхватил на руки, кружился, держа ее на своих крепких руках, осыпал жаркими поцелуями, шепча слова страстной любви, сгорая от неугасимой страсти. Но вдруг все изменилось, не успев, как следует объяснить ей своих чувств, как его кто-то отозвал в сторону.

Шура не заметила, кто именно, явился предметом их разлуки, терпеливо, с трепетом в груди, ждала его возвращения. А он, казалось, позабыв о ней, перепрыгивая через кусты, мчался за кем-то. Потом так же быстро развернулся к ней с распростертыми объятиями, но в это время из-за благоухающих кустов, выпрыгнула холеная львица, не то грациозная газель, Шура так и не сумела разглядеть кто именно послужил поводом их разлуке.

Красавчик, пораженный красотой и грацией животного, остановился, любовно разглядывая его. Животное нежно мурлыча, смотрело на него сияющими глазами, затем призывно прогнуло спину, подняло хвост и увело его от ожидавшей Шуры. Она ничего не могла предпринять, чтобы вернуть его, стояла словно пригвожденная к земле.
Когда же предмет ее вожделений скрылся с прекрасным животным в густых зарослях, она увидела себя сидящей в колясочке – каталке, в своей каморке, с грудным ребенком на руках. От страшной сердечной боли, мучительных колик, в давно отсутствующих ногах, она проснулась. Сердце обливалось кровью от жалости к себе, тело покрылось липким, холодным потом, она не в силах была вынести столь тяжкой потери, всем своим молодым естеством стремясь к молодому человеку, который так нагло и без сожаления ее оставил, гонясь за миражом.

«Господи! Что со мной происходит? Кто этот дивной красоты мужчина, явившийся мне во сне?»
Она до утра не уснула, пролежав с открытыми глазами, грезила наяву, плакала, видела в мечтах свою родную Москву, Подмосковье с его березовыми рощами, с зелеными лужайками, усыпанными ромашками, лютиками, слышала звонкие соловьиные трели , и слезы катились и к5атились из ее прекрасных глаз. Почему-то вспомнила отца, жалела, что он так и не мог с ней проститься, уходя на фронт. Хоть он жил в другом районе города, с другой семьей, а она жила с бабушкой, но она его по дочериному любила. Отец платил взаимностью, но так распорядилась судьба, что он больше бывал со своей новой семьей, с младшими детьми, что народила ему его вторая жена. Шура не таила на него обиды, даже очень хорошо его понимала.
Наступило утро. Об этом оповестил стук ножей на кухне, говор поваров. Вскоре в ее комнатушку вошла женщина, помогавшая ей одеться. Ведь Шура одевалась мучительно медленно, самым трудным в процессе одевания было натягивание ватника, в виде шортов, на нижнюю часть тела. Вот и приходила Марта, помочь, но в это утро Шура решила это сделать сама, без ее помощи, и отлично справилась, затем перевалив тело на свою каталку, казалось, слилась с нею, становясь с нею одним целым, ведь это были ее утраченные ноги, по сути дела. Так вот она медленно направила свою каталку по каменным плитам бункера, добралась в самый конец коридора, где находилась узенькая дверь, на которую ей ни разу не пришлось обратить внимания, из за которой в данный момент доносился приглушенный голос. Прислушавшись, она поняла, что это голос диктора, он по радио освещал ход событий на фронтах.

Она вначале страшно удивилась, а затем испугалась, боясь, что ее здесь увидят, но продолжала слушать хорошо поставленный мужской голос, который говорил на русском языке. Она так давно не слышала русской речи, что, страшно растрогавшись, мало понимала, о чем говорил диктор, но потом волна радости охватила все ее естество, а голос показался ей самым родным, близким на всем белом свете. Голос говорил, что немцев теснят на всех фронтах, что военные действия ведутся на территории Германии. Она долго здесь находилась, слушала сводки с фронта.
Но, вдруг, щелкнуло, и голос за дверью умолк, послышалась не понятная возня, шум шагов. Шура отъехала на колясочке в темный угол и во время, в проеме двери появился пан Страшевский. Ее удивило, что он знает русский язык, даже обрадовало, он ей стал ближе, чем раньше. С этого дня у нее появилась возможность узнавать о ходе военных событий, радоваться русской речи. Ей казалось, что она общается с соотечественниками, а то, что немцев теснят удваивало ее радость, она думала: « Я все равно пропащая, никому не нужная. Ну кто я? Полу человек? Что я успела сделать? Ничего. Но я рада, что другие будут жить, что моя Родина будет свободной, что ее не будет попирать немецкий сапог. Моя Москва будет сама собой. Никто не увезет золото с ее златоглавых соборов, не опустошит музеев, библиотек.
Ее мысли нарушила Марта: «Пани Александра. Куда вы запропастилась, уже давно пора завтракать,- но взглянула в ее глаза, удивилась, - Что с вами? Вы вся сияете, поделитесь своей радостью, может быть, и я порадуюсь». Шура отмахнулась от назойливой польки. «Какая там радость? Не видите, что еле выношу страшный зуд в ногах».

Озабоченная Марта смотрела на нее с некоторым подозрением, но подумала: «Какая может быть радость у бедняжки без ног? Что это я?» Так в затворничестве, труде, других бытовых хлопотах проходили дни бедной девушки, освещенные радостью от узнавания новостей с фронта, ведь она мысленно общалась со своими.

По сводкам с фронтов война казалось, близилась к концу, ведь почти вся Европа освобождалась от немецких захватчиков, и бои уже шли на территории Германии.
На лицах своих хозяев Шура видела озабоченность, в общении с ней сквозящую неискренность и это ее угнетало: «Что их беспокоит? Почему они от меня что-то скрывают, ведь за эти годы, что я живу у них, хотят они того или нет, я стала фактически членом их семьи».

Однажды ей удалось подслушать разговор Страшевских.
- Помнишь, дорогая, ты сердилась вначале, что я приютил эту русскую, а теперь ишь, как она тебе пригодилась, да может быть, еще пригодится».
- Я сердилась,? Ты глубоко ошибаешься, я все силы отдала, чтоб ее спасти от смерти, это ты, мой друг, напрасно. Я ее полюбила и ничуть не жалею, что мы ее приютили.

Шура, занятая работой, вскоре забыла об этом разговоре, тем более, что она не любила подслушивать чужие разговоры, это вышло случайно.

Пани Ядвига готовилась к праздничному показу мод, хоть это делалось у нее дома, она считала это очень важным мероприятием. Ей доставляло большое удовольствие видеть радость на лицах модниц. Вот поэтому она и загрузила Шуру работой, которой приходилось работать вечерами, не имея ни минуты свободного времени.

Однажды, после того, как в верхних апартаментах дома Страшевских слышались песни, музыка, к ней заявилась пани Ядвига радостная, смеющаяся с ворохом цветов, коробкой дорогих конфет, что было в те времена большой редкостью.
- Пани Александра, дорогая! Как я счастлива, все прошло просто отлично, - говорила она с восхищением о своем домашнем показе мод – А это тебе, дорогая, - поднесла она букет роз, коробку с конфетами Шуре, расцеловав ее в обе щеки.

Шура, сидя в своей колясочке, держала пышный букет роз, радовалась, что ее труд оценили, что он кому-то доставил радость. Успех пани Ядвиги, это ее - Шуры успех, а еще ее радовали вести из фронта. Фашистов уже добивали в их логове. Украдкой наблюдая из-за букета за пани Ядвигой, она вновь уловила непонятную озабоченность в ее лице.
«Что она скрывает от меня, что ее беспокоит?» Спросила:
- Что-то случилось, пани Ядвига? Вы что-то скрываете, может, я являюсь причиной ваших домашних неурядиц?
- Нет, нет, как ты могла такое подумать? Все хорошо, все просто отлично, если не считать военного времени, ты не беспокойся, милая девочка, это все пустое, наше семейное, это тебя не касается и не должно беспокоить. Она еще немного посидела, пытаясь беззаботно болтать, но это у нее явно не получалось, и вскоре ушла, ссылаясь на дела.

Шура, вновь оставшись одна, целый день просидела за столиком, специально купленным для нее, занимаясь эскизами новых воротников, карманов, аппликаций.
День прошел, как все дни, проведенные в бункере – завтрак, обед, ужин, гигиенические процедуры.

Как всегда ночью одна в бункере, она уже собиралась лечь спать, уж очень ныло натруженное тело. Как, вдруг, услышала возню у двери бункера. Ее кто-то явно открыл и осторожно, стараясь ничего не задеть, свет почему-то не включил, ощупью пробирался вглубь бункера.Она замерла, прислушиваясь к шагам, определила, что людей двое, затаилась, притворяясь спящей.

Успокоившись, она услышала разговор двух мужчин на польском языке. Старший молвил: «Не беспокойся, сынок, ты здесь в полной безопасности, здесь тебе ничего не грозит. Переждешь трудные времена, а там видно будет. Ведь людям не докажешь, особенно сейчас, что ты делал нужное дело. А сейчас отоспись, отдохни, главное ни о чем плохом не думай.
Нет таких дел в жизни, которых невозможно было бы повернуть выгодной стороной, а тем более представить подвигом.
Сын молчал, видимо думая о своем.

Шура превратилась вся в слух, нервы натянулись струнами, она боялась пропустить хотя бы слово из их разговора.

Они же прошли по коридору и остановились у каменной стены бункера, прямо напротив ее комнатушки.
Пан Страшевский посветил карманным фонариком, нажал на черную кнопку, которую Шура часто видела, даже не подозревая, что, нажав ее, можно раздвинуть стену, так вот стена раздвинулась, а за ней предстало перед глазами просторное помещение, освещенное голубоватым ., мертвенным светом
- Вот тут, сын, и переждешь тяжкое время, пока все уляжется, думаю, дождемся лучших времен.

Просторная комната за стеной была богато обставленной. Особенно Шуру потряс шкаф, набитый книгами в дорогих обложках.
- Вот это да! Вот чего мне не хватало!- воскликнула она, чуть не выдав себя при виде такого богатства. Она очень соскучилась по хорошей книге. У них с бабушкой было много книг, и она приохотилась к чтению.

Мужчины, не подозревая, что за ними могут наблюдать, скрылись в помещении, и каменная стена за ними закрылась.

Шуре больше ничего не удалось ни увидеть, ни услышать, она только жалела, что не разглядела лица молодого пана.

Пан Страшевский вскоре ушел. В подземных помещениях воцарилась обычная тишина.
Шура, потрясенная увиденным, долго не могла уснуть. Но молодое, натруженное тело требовало отдыха, и она погрузилась в благодатный сон. Стоило ей уснуть, как она снова увидела во сне, уже знакомый по предыдущему сну сад. Но самым удивительным было то, что сон повторялся в точной последовательности с теми же действующими лицами. Она узнала те самые места, что видела в том сне. Очнувшись ото сна, она все думала, - что бы это могло значить?. Удивительным было то, что она на этот раз запомнила самого красавца, являвшегося ей во сне, его лицо, улыбка, весь его облик, так и всплывали перед глазами.
У нее почему-то страшно разболелась голова, и она день напролет провела в постели, в приятных воспоминаниях о вчерашних ночных событиях, а так же не забывая своего повторяющегося сна.

Марта принесла завтрак намного позже обычного, ничуть не удивившись, даже не заметив, что Шура лежит в постели, до сих пор неодетая. По ее лицу было видно, что она чем-то приятно встревожена, что ее приобщили к приятной для нее тайне. Являя собой дебелую, неповоротливую, перезрелых лет, девицу, любившую много, громко говорить, а ее громкий смех иногда Шуру просто выводил из себя. Всегда неряшливая в это утро, наоборот, была тщательно одетой, во всяком случае выглядела аккуратной, внутренне подтянутой.
- Ты сегодня нарядная, - заметила Шура, видя в ней приятные перемены.

Марта, приятно удивившись коммплементом по своему адресу, заулыбалась, показывая свои лошадиные зубы. Когда она улыбалась, то были видны ее красные, воспаленные десны, что делало ее улыбку просто отвратительной, а лицо еще более некрасивым.
Вскоре она ушла.

Шура, оставшись одна, превратилась в слух, но в бункере было тихо, как всегда, и она, даже стала думать, что ей все пригрезилось прошлой ночью.
« Сидя годами взаперти, можно и умом тронуться. У меня точно крыша поехала, то голоса слышу, то вижу, как стены раздвигаются, то каждую ночь повторяются одни и те же сны. Точно я начинаю сходить с ума, - думала девушка, стараясь переключиться на другое и незаметно уснула.»

Проспав до вечера и всю ночь, она проснулась на рассвете от голода и услышала своим обонянием непривычно вкусные запахи пищи, шедшие из кухни. Дверь к ней в комнату была распахнута настежь, поэтому был виден стол, довольно большой, крытый нарядной скатертью, стоявший прямо, можно сказать в коридоре, или вестибюле, ну это не важно.

«Что могло случиться? Кого ждут хозяева? Ведь стол явно для гостей?» - думала Шура, все еще находясь в постели, и когда вошла в ее комнатушку Марта, то она притворилась спящей.
- Пани Александра, что это вы еще в постели? Пора, милая, вставать. Сегодня у нас маленький семейный праздник. Вернулся домой сын пани Ядвиги и пана Страшевского, и они устраивают в его честь завтрак. Ведь Стефан так долго отсутствовал.

«Так вот оно, что? Слава богу, у меня с головой все в порядке, ведь я не ошиблась в ту ночь», - думала Шура, притворяясь, что никак не может проснуться.

Марта без устали болтала,и в то же время, прибираясь в комнате Шуры. Подошла к платяному шкафу, где на вешалках висели платья девушки, придирчиво стала их рассматривать. У Шуры был довольно богатый гардероб, пани Ядвига не скупилась на ее наряды, так ей казалось, она хоть кое-как оплачивает труд своей компаньонки.

Марта достала белое кашемировое платье, которое выгодно облегало бюст девушки и всю ее до пояса фигуру, ниспадая пышными складками до самых кончиков пальцев. Шура шила свои платья по своему росту, учитывая ноги, а так же высокий каблук. Платье было украшено дивной художественной вышивкой вокруг горловины и рукавов.
Она, глядя на выбор Марты, отрицательно покачала головой, не понимая, почему она должна наряжаться в будний день.

Марта настояла на своем, говоря, что пани Ядвига приглашает ее (Шуру) к семейному столу и велела одеться понарядней и в то же время скромно. Вы в этом платье смотритесь, именно, так, пани Александра, уж поверьте мне.
-Кто этот пан Стефан, в честь которого устраивают завтрак?- с притворным безразличием, спросила Шура.
- Как, разве вы не расслышали? Я же сказала, сын наших хозяев. Видели бы вы его – истинный красавец, - и ее белесые глаза так и закатились, заблестели похотливым огнем. Она, как и все полячки была довольно похотливой, не умела скрывать своих чувств.
- А-а-а! – протянула Шура, зевая, - да, да! Припоминаю, точно слышала от пани Ядвиги, что у них есть взрослый сын, но где же он пропадал, до сей поры? Во всяком случае, о нем мало вспоминали.
- Где он находился, спрашиваете? – на войне. Где же ему было еще находиться, как не на войне? Воевал против фашистов, во всяком случае, я так думаю, ведь война, - с пафосом почти выкрикнула Марта. В данное время дома. На днях вернулся, - почему-то снизив голос до полушепота, она произнесла. – Он сейчас в бункере, я ему завтрак подавала в комнату, что напротив вашей. – Спохватившись, что сболтнула, может быть, лишнее, стала так же непринужденно болтать о другом.

Шура, довольно изучив характер Марты, улыбнулась, думая: «Так вот от чего у тебя так блестели глаза вчера».

Марта все еще о чем-то говорила, расчесывая Шуре волосы, поправляя платье, но девушка ее уже не слушала, ожидая выхода к столу.

Наделенная от природы яркой красотой, она не нуждалась в косметике, но духи любила. Их ей иногда, дарили, как пан Страшевский, так и пани Ядвига, подметив за ней эту невинную слабость. Хоть она редко душилась, но любила понюхать содержимое флаконов, просто полюбоваться на красивые флакончики. Сейчас же, по случаю этого маленького семейного праздника, попросила Марту подать ей флакончик с ее любимыми духами и чуток подушила бархатку у себя на груди, под платьем.

Марта посмотрела на нее, и женская зависть закралась в сердце. Шура выглядела просто великолепно.
«Так бы и опрокинула эту красавицу, - подумала оделенная природой Марта , но вздохнув, взялась обеими руками за кресло-каталку, в котором должна была сидеть Шура за праздничным столом.

В помещении вестибюля витали приятные ароматы, приподымая настроение. На столе, сервированном шестью приборами, стояла ваза с полевыми цветами. Аромат букета вызвал у Шуры воспоминание о далекой Родине, она даже прослезилась. Все остальное – приборы, ведерко со льдом, где полулежала запотевшая бутылка с шампанским, ускользнули с ее поля зрения, она их фактически не замечала.
Задумавшись о своем, она не заметила, как входная дверь бункера широко распахнулась, впуская пани Ядвигу с парой незнакомых ей людей.

Первой вошла в помещение, изящной внешности, молодая женщина, с красной копной волос на удивительно красивой головке. Она беззаботно улыбалась, но увидев Шуру, тут же улыбка слетела с ее уст, явно растерявшись, потрясенная ее потрясающей, немного диковатой красотой, она так и стояла, изумленно глядя на нее широко распахнутыми глазами.

Шура, давно не видевшая других людей, кроме тех, что ее повседневно окружали, страшно смутилась, напряглась, удушливая волна румянца разлилась от подбородка до корней волос, вспомнив о своей тяжкой увечности, чуть не заплакала и стала еще красивее.
До этой минуты, она спокойно сидела в кресле, опершись руками о подлокотники, смотрела грустно в одну точку, сдвинув свои соболиные брови к переносице, желая одного, чтоб этот завтрак быстрее закончился. На ее смуглом, овальной формы лице, в ореоле иссиня черных волос, ничего нельзя было прочесть, но ее изящные руки с длинными тонкими пальчиками выдавали ее напряженное душевное состояние. Она чувствовала себя так, будто совершает что-то претившее ее натуре.
Красно-волосая красавица, изящно наклонив к правому плечу свою маленькую головку, сияя узкими, слегка раскосыми, черными, как ягоды спелой смородины, глазами рассматривала, по мимо своей воли, несчастную девушку, словно просвечивая рентгеновскими лучами. Ее тонкие, чувственные губы, оттененные тонким пушком над верхней губой, нервно подрагивали. Стройную, изящную фигуру выгодно облегало платье, цвета морской волны, гармонируя с цветом кожи ее лица, спелого персика. Вздернутый, тонкий носик, темные брови в разлет придавали ее лицу надменное, высокомерное выражение, женщины, которой все позволено.

Шура постепенно успокоилась, узнав в наряде незнакомки, платье своей работы. Всплыли в памяти те долгие часы, когда она трудилась над его деталями, желая заставить ткань спадать волнами, что давало иллюзию более пышной груди, чем она была на самом деле. Бриллиантовая брошь, стянув шелковую ткань чуть ниже плеча, помогла ей в этом.

Спутник молодой пани выглядел слегка полноватым, среднего роста, на вид лет сорока. Легкий бежевый костюм из тонкой шерсти сидел на нем безукоризненно, скрывая чуть наметившееся брюшко, любителя поесть. Продлинковатую его голову покрывала обширная, во всю макушку плешь, которую он пытался скрыть длинным отращенным коком. Зеленые на выкате глаза и крючковатый нос делали его похожим на филина. Позади этой пары шла пани Ядвига, умело скрывавшая свой истинный возраст, простотой изящных нарядов. Одной Шуре было известно, чего ей стоила эта казавшаяся простота. Зато пани Ядвига выглядела на неполных тридцать два в своих полных сорок пять. Никто не мог поверить, что ее сыну исполнилось двадцать семь лет.

Марта как-то рассказала Шуре, что когда пани Ядвига до войны выезжала в свет со своим сыном, то их принимали за влюбленную парочку, что не могло не льстить пане Ядвиге, но злило ее сына.
Молодая пара оказалась близкими родственниками панов Страшевских. Юная на вид пани, являлась младшей сестрой пану Страшевскому от второго брака его отца, с модным по тому времени именем, Каталина.
Ее супруга, опытного бизнесмена, пана Волоского, в домашнем кругу называли просто Зюзей.
Супруги уже несколько дней жили в доме пана Страшевского, так как их дом был полностью разрушен гитлеровскими бомбежками. Подойдя к столу, пан Зюзя, бесцеремонно уставился на Шуру своими глазами филина, но, спохватившись, вежливо улыбаясь, раскланялся, пытаясь пропустить свою супругу вперед, хотел усесться за стол, но она не пожелала пока сесть за стол, желая ознакомиться со столь странными катакомбами, так она выразилась в адрес бункера.
Отведя Ядвигу в сторону, она тут же задала вопрос:
- Кто эта дикарка, со столь оригинальной красотой, и как она смела, не приподняться нам на встречу? Кто она ,эта гордячка?
- Не сердись на нее, моя дорогая, у нее есть на то веские причины. Все узнаешь в свое время. Она чудная девушка, вот увидишь, ты ее полюбишь и подружишься с нею.

В это время Шура услышала шум шагов приближающихся мужчин. Они медленно шли, о чем-то беседуя меж собой, шли от той двери, где ей украдкой приходилось слушать сводки с фронта.
Она сидела так, что видеть приближающихся не могла, но явно слышала, их приближение и это ее почему-то волновало. Она узнала по голосам пана Страшевского и его сына. Ей запомнился тембр его голоса той ночью, когда он поселился в сокрытых за каменной стеной покоях, напротив ее маленького гнездышка, комнатушки, служившей ей приютом.
При виде Каталины и пана Зюзи, мужчины радостно засмеялись, ускоряя шаг.

Пани Каталина, приветливо улыбалась, оценивающе осматривая племянника, побежала им навстречу. Шуре было слышно, как они расцеловались, затем пан Зюзя и племянник весело тузили друг друга, обмениваясь разного рода глупостями, какими обычно обмениваются при встрече.
Пан Страшевский тихо упрашивал их, перестать баловать:
- Хватит вам, перестаньте, вы здесь не одни!

Только сейчас пан Стефан увидел за столом со спины Шуру.
Стоя у стола, он думал: «Почему родители его не предупредили, что будет гостья? Кто эта панночка?» Немного шокированный ее присутствием, он смотрел в пол, затем пытался сесть за стол, но когда поднял глаза и увидел воочию девушку столь оригинальной красоты, то был приятно удивлен.

Пани Ядвига непринужденно представила их друг другу, просто назвав Шуру – Александрой, а сына своего Стефаном.

Стефан, отлично сложенный, физически силен, подтянут, видимо сказывалась военная муштра, долго не мог оторвать своих карих с золотыми искорками глаз от смуглого лица с темными, затягивающими в себя глазами незнакомки.. Его густые, черные брови восхищенно поднялись, образовав неглубокие морщинки на высоком челе, ноздри тонкого носа слегка раздулись, а крепкие мужские губы разжались в обворожительной улыбке. Круглая, довольно крупная голова, с коротко остриженными волосами, темно-каштанового цвета, наклонилась на бок, что он делал, когда бывал так потрясен, что забывал сам себя.

Пани Ядвига, удивленная столь большим интересом своего сына к Шуре, предложили сесть за стол. Чета Страшевских уселась по одну сторону от Шуры, Волоских по другую, а Стефану, ничего не оставалось, как сесть напротив столь очаровавшей его панночки.

Шура, ведя на протяжении многих лет затворническую жизнь, не видевшая молодых людей, была польщена столь пристальным вниманием со стороны такого шикарного, молодого пана. Не умея владеть собой в таких ситуациях, удушливо покраснела, горячая волна ударила в голову, по всему телу побежала непонятная дрожь, помимо ее воли с нею творилось что-то невообразимое. Но, вспомнив о своей физической неполноценности, почувствовала себя так, будто ее облили ледяной водой. Замкнулась в себе, стала безразличной ко всему происходящему, совсем не слышала, о чем говорят окружающие ее люди. Ведь она была женщиной, женщиной, не растратившей своих чувств, своей способности любить, страдать. Что из того, что ее тело без ног, зато оно у нее шикарное, молодое, и все его составляющие – лицо, шея, руки, грудь, живот, не говоря уже о том, что находится у каждой женщины ниже живота. Ничего не поделаешь, такая уж женская природа, и она помимо своей воли бессознательно тянулась к этому физически сильному, такому утонченному человеку, противоположного ей пола. Как и все Евины дочки, просто не могла не заметить его натренированного тела, любуясь игрой мышц под тонкой безукоризненной белизны рубашкой. Не в силах оторвать глаз от его белозубой улыбки, от темного волосяного покрова курчаво выглядывавшего из расстегнутого ворота рубахи, от изящных сильных рук, так умело и свободно, державших нож, вилку, явно чувствуя зной, исходящий от его тела. В ней проснулась прародительница Ева, готовая даже съесть запретный плод.

Сидящие за столом, казалось, ничего не замечали, вели себя по-родственному раскованно, ели, пили, шутили, смеялись, в то время, как бедная Шура потеряла покой, в страшном волнении, не забывая о своем увечье, чувствовала себя, как на раскаленной сковороде.

Слегка охмелевший, от выпитого шампанского, пан Стефан, все с большим интересом рассматривал ее, все чаще останавливал взор на ее, цвета спелой вишни, губах, на высокой, не тронутой, девичьей груди.

Она чувствовала себя нелепо, но ничего не могла с собой поделать, млея под его взглядом, не в силах унять разгоравшийся в ее теле пожар, а подняться и уйти не могла по той причине, что не имела ног.
Встретившись с ним взглядом, она вновь покраснела до корней волос, вновь горячая волна разлилась по телу, охватывая те места, где должны быть ноги, и она невольно пошевелила ими, еле сдержав крик от острой физической боли.

Пани Ядвига, понимая, что твориться с Шурой, заторопилась, ссылаясь на срочные дела, о которых в спешке позабыла.

Шура, находясь на грани обморока, неслыханно обрадовалась, благодарно той улыбаясь.
Пани Ядвига ушла, за ней все остальные, Шура осталась сидеть на прежнем месте, прямо таки внутренне опустошенная. Пришла Марта, показавшаяся злой, грубой, ни весть чем расстроенной, ни говоря ни слова, грубо увезла Шуру в ее комнатушку, и тут же ушла, оставив девушку в недоумении, своим поведением.

Молодая девушка, оставшись один на один с собой, со своими мыслями, со своей болью, как физической, так и душевной, поддалась своему горю, долго, безутешно плакала, проклиная тот день, в который родилась. Она даже стала обвинять себя в смерти матери, затем стала упрекать себя в том, что может быть, и товарищей своих погубила. «Вот мои грехи. Кто я? Несчастная калека. Я всюду сею горе. Не будь меня в группе радистов, может быть, они остались бы живы. Только я являюсь виновницей их смерти. Я ничего не сделала для освобождения своей Родины. За свои грехи мне придется нести божью кару в полном одиночестве, в муках, страданиях. Кому я нужна такая, безногая калека, а еще размечталась…. И вдруг? Ее словно стукнули по голове, Она узнала в Стефане красавца из своих снов и страшно испугалась.:
- Сон, Бог ты мой! А я то все время думала, где же я его видела?
Успокоившись, она подробно, как в фильме, кадр за кадром восстановила в памяти свой повторяющийся сон. Сомнений быть не могло – Это он, Стефан являлся ей во снах. Ну, хорошо! Молодой красавец – это Стефан, но при чем тут львица, газель? И вот кто, именно львица, или газель никак не могла вспомнить.

Прошло несколько, нескончаемо длинных дней, похожих один на другой, как близнецы, а в бункере ничего не изменилось, если не считать Марты, которая стала отчужденной, почти враждебной по отношению к Шуре. Молча приносила завтрак, обед, ужин, ставила на столик и уходила.

Шура, переживая глубокое душевное потрясение, вызванное встречей со Стефаном, слава богу, оправилась, принялась за работу, стараясь как можно реже покидать свое маленькое гнездышко, где чувствовала себя в безопасности.

Марта, теперь,помимо Шуры, обслуживала и Стефана, приносила ему пищу, питье, меняла белье, убирала помещение.

Стефан при ее появлении становился веселее, оживленнее, пытаясь заговорить о Шуре, но она зло отмалчивалась, обижалась, начинала греметь посудой, больше обычного, что его удивляло, и он не мог понять, что происходит с работницей.

Однажды, невзирая на ее кажущуюся неприязнь, то ли по отношению к нему, то ли к Шуре, он вручил ей записку и велел передать Шуре.

Марта, исказив свое и так не привлекательное лицо, грубо оттолкнула его руку с протянутой запиской, заплакала и выпалила в лицо:
- Зачем Вам нужна эта безногая! Да! Да! Безногая калека! Посмотрите на меня. Я здоровая, а вам подавай безногую! Вам нужна калека!

Стефан, глядя на нее, так растерялся, что уронил записку на пол. Он никогда не думал о Марте, как о женщине, а когда первое потрясение прошло, то его стошнило при виде ее гнилых зубов, впалой груди, кривых ногах и дрожь отвращения еще долго его не покидала: «Молодая, здоровая» - передразнил он ее. Но ее сообщение о том, что пани Александра безногая калека, его потрясло до глубины души. Вспоминая ее неземную, но роковую, не то трагическую красоту, взгляд ее огненных глаз, ласковую, такую сияющую улыбку, он почувствовал себя обманутым, заплакал, как могут плакать только влюбленные мужчины, но почему-то больше напоминал ребенка, у которого отняли красивую игрушку. Привыкший к легким победам над женским полом, к тому, что ни в чем не получал отказа с детских лет, он почувствовал себя прескверно, но не от жалости к безногой красавице, а к себе.
- Погодите, - думал он о родителях, - Придет время, и я вам отомщу за эту насмешку, - думая, что над ним посмеялись. В то время, как над ним никто и не думал смеяться. Просто зная капризный характер своего сына, как он любит свободу, независимость, они решили облегчить его пребывание в бункере, решили свести с Шурой, но не хотели выставлять ее увечье на показ, даже не намекнули ему о нем. Пусть мол, сам убедится, что она интересный собеседник, да такой, что он и не заметит ее физической ущербности. Но они даже не подумали, что необычная красота девушки произведет на их сына большее впечатление, нежели они рассчитывали. Он, как не странно, влюбился по настоящему, и кажется впервые.

Прошло еще несколько дней, нервы пана Стефана напряглись до предела. Он уже не считал зазрением любовь к безногой калеке, и когда к нему зашел на днях отец, он незамедлительно спросил об успехах медицины, о том, на сколько она продвинулась, чтоб пришить человеку потерянную конечность, будь она его, или донора.
- Не понимаю, о чем это ты, сынок, толкуешь? Зачем это тебе? С каких пор это стало тебя интересовать? Тебе, что уже все известно?
- А теперь я тебя не понимаю, что мне должно быть известно?
- Не уходи от разговора, говори прямо, тут чужих нет. Ты, сынок, говоришь об Александре? Не буду врать, не родился еще тот хирург, который бы мог это сделать. Мы сами того страстно желаем.

Стефан угрюмо молчал. Было видно, что с ним происходит нечто неординарное, и это не могло нравится отцу. А ему хотелось заплакать, прижаться к отцу, как в детстве, и чтоб его пожалели, успокоили, но поборов себя, как можно спокойнее, спросил:
- Папа, кто эта Александра? Откуда она здесь? Что она здесь делает, почему вы ее прячете и от кого? Кто она – цыганка, испанка, полька, русская, в конце концов, должен же я знать!
- Сынок, вот, что я тебе скажу, не принимай так близко к сердцу чужую судьбу. Она упала с неба к нам во двор. В одну из далеких ночей, еще в начале войны, мы услышали пулеметную очередь, лай собак, гитлеровскую речь, а утром слуги нашли в снежном сугробе, закоченевшего парашютиста. Парашютист оказался девицей, вот так она оказалась у нас. Мы ее спасли, как умели, ведь человек, чужой, свой, все едино человек. Вот, жаль ноги не смогли ей сохранить. Они у нее отморозились, затем гангрена, пришлось ампутировать. Насколько мне известно, в ее жилах течет не цыганская, не испанская, и даже не польская кровь, а русская, ведь в бреду она заговорила на чистом русском языке, хотя с тех пор ни разу не обмолвилась, что владеет русским языком - так, что кто она есть на самом деле одному Богу известно. Мы же сами об этом с нею не заговаривали. Зачем? Она и так столько перенесла страданий, потеряв обе ноги. А так ты сам убедился – говорит прекрасно по-польски, досконально знает обычаи. Может и есть полька на самом деле. Посидели еще немного отец с сыном, каждый, думая о своем, затем отец поднялся, посмотрел внимательно сыну в глаза:
- Смотри, сынок, не натвори глупостей, не вечно сидеть тебе здесь, - и ушел.

Стефан снова остался один, так и продолжал сидеть, не двигаясь, но не в силах совладать со своими чувствами, не мог ни о чем думать, кроме Шуры. Перед его воспаленными глазами плыло ее лицо, то вспыхивал взгляд ее прекрасных глаз, то вырисовывался изгиб шеи, то кивок головы, то руки ее, он ясно видел,. как она ими поправляет волосы, то ослепительную улыбку. Ясно видел темную родинку то на ее смуглой щеке, то на шее, а ее по-детски пухлые губы, вишневого цвета, вызывали помутнение в мозге. Ее дыхание так ясно слышалось, будто она стояла рядом.

- Что за наваждение? Я схожу с ума. Никогда бы не подумал, что можно вот так вот полюбить с бухты-барахты, можно сказать. Надо взять себя в руки, ведь я уже не мальчишка – но страдания только усугублялись, и он ничего не мог с собой поделать.
Стена раздвинулась, вошла Марта, принесла ужин, взглянув на него, поразилась, произошедшей в нем перемене.
Он же даже не заметил, что кто-то есть в его комнате. Шокированная его поведением, служанка ушла, шумно задвинув стену.



Post Reply
  • Similar Topics
    Replies
    Views
    Last post

Who is online

Users browsing this forum: No registered users and 3 guests